Сэр Чи
Я начинаю вполне всерьёз волноваться о состоянии своей памяти, интеллекта, разума.
Во-первых, я просто потерял способность следить за временем и делать вещи вовремя.
Я — самый пунктуальный человек из всех, кого я знаю. Это не любовь к самовосхвалению. Я всегда тот, кто приходит либо раньше, либо минута в минуту, секунда в секунду, так, чтобы невозможно было упрекнуть.
Теперь уже несколько дней подряд я не могу заставить себя начать собираться не то что в более-менее подходящее время, я за пять минут до выхода сижу на полу в чёрных штанах со стрелками, домашней майке и одном носке, бездумно глядя в "Фальшивомонетчиков" Жида одним глазом и на минутную стрелку вторым, думая: "Ну ещё две минуты я могу посидеть здесь".
Я опаздываю на японский, я опаздываю на встречу, я опаздываю на пару, при этом прекрасно понимая, что даже пять минут, которые я пропущу на лекции по герменевтике, могут помешать мне понять остальные восемьдесят пять.
Я забываю о таких вещах, которые раньше ни за что не выпали бы из поля зрения.
Сегодня я к чёртовой матери сжёг кастрюлю. Я не сделал японский. Я не писал курсовую. Ещё пару недель назад это вызвало бы у меня непроходимый приступ тревожности. Я бы нервно раз за разом крутил в голове мысли, когда именно я пойду в словарный кабинет, какие именно словари мне нужно просмотреть, с какими омонимичными парами хочу работать в первую очередь; или я бы судорожно думал о том, что мне нужно сейчас же сделать страницу с упражнениями и просклонять пять японских глаголов, повторить иероглифы, запомнить чтения, — сейчас я не думаю ни о чём.
Я просто говорю себе: "Потом. Завтра", понимая, что "завтра" наступит в самый последний момент, и какой-нибудь йомимас я вполне могу начать склонять прямо в трясущемся вагоне метро.
Я не хочу даже упоминать про свой текст, который я не трогаю уже настолько давно, что думать об этом попросту страшно.
Я забываю имена однокурсников.
Я забываю налить чай.
Я забываю сегодняшний день.
Я забываю первые полгода третьего курса.

Моё самоощущение прыгает с поразительной скоростью. От панических ночных рассуждений "нет, нет, мне надо что-то выдумать или на этой встрече я просто буду закрывать руками лицо", до взгляда на себя в зеркало туалета на филфаке после третьей выматывающей пары, и мысли "даже после бессонной ночи и кое-каких сборов я смогу поднять бровь и подчинить своей харизме кого угодно".
Я отменяю встречи, назначаю встречи, отменяю встречи, переназначаю встречи, снова отменяю встречи, назначаю встречи, и только базовые правила этикета, которые ещё как-то реагируют на сильнейшие раздражители в спинном мозге, заставляют меня в итоге взять себя в руки и сказать "Нет, больше нельзя". Приходится ехать.
Теперь перед встречами с людьми я чувствую не просто страх, не просто волнение, я чувствую животный ужас, который заставляет меня садиться и глубоко выдыхать через рот.
Раньше мне не нужно было время, чтобы заковать себя в железные тиски воли и "надо просто это пережить, соберись и сделай лицо". Теперь это всё усложняется и усложняется.
Раньше мне казалось, что свободные и ненавязчивые отношения с людьми — это как раз то, что подойдёт мне идеально.
Теперь мне страшно, потому что я понимаю: во мне людей не привлечёт ничего. Я не красивый человек, у меня нет приятного тела, умения владеть лицом. Каждый раз, когда я разговариваю с человеком, то внутри себя проговариваю "не улыбайся, не улыбайся, ты же знаешь, какие у тебя щёки, какое у тебя лицо".
Моё спокойно-царственное выражение, расслабленная жестикуляция, попытки вовлекать людей в разговоры или отвлекать их якобы непринуждёнными историями для меня выглядят как истеричные, конвульсивные попытки невротика сложить из осколков своей личности хоть какое-то подобие коммуникации.
Я знаю, что людей во мне может привлекать что угодно, но только не внешнее.
Я знаю, что отношусь к той категории, которая берёт другим.
Харизмой. Умом. Знаниями.
Я не удивлюсь, если человека потянет ко мне из-за того, что я могу рассказать много интересных историй или чему-нибудь научить. Из-за того, что у меня есть немало любопытного опыта, который я умею красиво подать. Я не удивлюсь, если человек привяжется или влюбится в меня из-за моего "светского" поведения, которому меня, слава богу, научили так, что оно будет отлетать от зубов просто рефлекторно.
Я знаю, что это единственные мои относительно сильные стороны.
Ничего из этого по-хорошему не принадлежит мне. Это то, что мне в силу привилегий или способностей позволено было взять и впитать.
Ничего моего, поистине моего, того, что было было со мной с самого начала, что составляет меня без надстроек — ничего из этого не может привлечь других людей.
В свободных взаимоотношениях я не могу показать человеку ни одной из моих сильных сторон без того, чтобы не приближаться друг к другу, не входить в близкое знакомство, а нам ведь это не нужно. Но без этого мне страшно, я не защищён, у меня как будто ничего нету. Это совершенный минус, полное подчинение, отдача, где я товар, который ничего не стоит.
Разве может это кого-то привлекать?
.
И даже последние мои бастионы — ум, подача себя, юмор — всё постепенно атрофируется, а этого я боюсь невероятно сильно.
Что тогда от меня останется?

Снова начинается бессонница. Неважно, спал ли я двенадцать или три часа, я всё равно не усну раньше трёх.
Я не хочу ни к кому привязываться.
Я уже не знаю, какой суррогат должен помочь.
Меньше всего я хочу возврата всех подростковых комплексов, где я пытаюсь съёжиться, уменьшиться, перестать быть такой огромной тварью.
Я как будто два человека сразу: деятель и тот, кто смотрит с самых неприятных ракурсов и холодно комментирует: "Уродство, уродство. Боже, какое уродство".
Все ноги в неизвестного происхождения синяках.
Смотреть на себя при ярком дневном свете просто невозможно.
Мне даже не стыдно перед прекрасными преподавателями, чьи лекции я пропускаю. У меня просто нет силы на стыд.

Я знаю, что жизнь даёт мне массу прекрасных возможностей.
Возможностей, которых нету у огромного количества людей, находящихся рядом со мной.
Поэтому я не стараюсь не жаловаться даже про себя.
Просто если мне снова хочется сдохнуть, я думаю:
"Ну, это же я плохой. Я урод и мразь, не умеющая ценить того, что ему дают. Я заслуживаю того, чтобы у меня отобрали всё, что я незаслуженно получил. И сдохнуть я хочу без сцен, без претензий к миру, без грусти. Просто тихонечко исчезнуть. Перестать существовать".