Здравствуйте. Здесь нет ничего умного или интересного. Это просто попытки структурировать мысли и вынести их из головы куда-то ещё: так полезнее для здоровья. Можно не читать, и даже нужно не читать. Можно заняться другими, куда более важными и интересными вещами.
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
02:22 

Я начинаю вполне всерьёз волноваться о состоянии своей памяти, интеллекта, разума.
Во-первых, я просто потерял способность следить за временем и делать вещи вовремя.
Я — самый пунктуальный человек из всех, кого я знаю. Это не любовь к самовосхвалению. Я всегда тот, кто приходит либо раньше, либо минута в минуту, секунда в секунду, так, чтобы невозможно было упрекнуть.
Теперь уже несколько дней подряд я не могу заставить себя начать собираться не то что в более-менее подходящее время, я за пять минут до выхода сижу на полу в чёрных штанах со стрелками, домашней майке и одном носке, бездумно глядя в "Фальшивомонетчиков" Жида одним глазом и на минутную стрелку вторым, думая: "Ну ещё две минуты я могу посидеть здесь".
Я опаздываю на японский, я опаздываю на встречу, я опаздываю на пару, при этом прекрасно понимая, что даже пять минут, которые я пропущу на лекции по герменевтике, могут помешать мне понять остальные восемьдесят пять.
Я забываю о таких вещах, которые раньше ни за что не выпали бы из поля зрения.
Сегодня я к чёртовой матери сжёг кастрюлю. Я не сделал японский. Я не писал курсовую. Ещё пару недель назад это вызвало бы у меня непроходимый приступ тревожности. Я бы нервно раз за разом крутил в голове мысли, когда именно я пойду в словарный кабинет, какие именно словари мне нужно просмотреть, с какими омонимичными парами хочу работать в первую очередь; или я бы судорожно думал о том, что мне нужно сейчас же сделать страницу с упражнениями и просклонять пять японских глаголов, повторить иероглифы, запомнить чтения, — сейчас я не думаю ни о чём.
Я просто говорю себе: "Потом. Завтра", понимая, что "завтра" наступит в самый последний момент, и какой-нибудь йомимас я вполне могу начать склонять прямо в трясущемся вагоне метро.
Я не хочу даже упоминать про свой текст, который я не трогаю уже настолько давно, что думать об этом попросту страшно.
Я забываю имена однокурсников.
Я забываю налить чай.
Я забываю сегодняшний день.
Я забываю первые полгода третьего курса.

Моё самоощущение прыгает с поразительной скоростью. От панических ночных рассуждений "нет, нет, мне надо что-то выдумать или на этой встрече я просто буду закрывать руками лицо", до взгляда на себя в зеркало туалета на филфаке после третьей выматывающей пары, и мысли "даже после бессонной ночи и кое-каких сборов я смогу поднять бровь и подчинить своей харизме кого угодно".
Я отменяю встречи, назначаю встречи, отменяю встречи, переназначаю встречи, снова отменяю встречи, назначаю встречи, и только базовые правила этикета, которые ещё как-то реагируют на сильнейшие раздражители в спинном мозге, заставляют меня в итоге взять себя в руки и сказать "Нет, больше нельзя". Приходится ехать.
Теперь перед встречами с людьми я чувствую не просто страх, не просто волнение, я чувствую животный ужас, который заставляет меня садиться и глубоко выдыхать через рот.
Раньше мне не нужно было время, чтобы заковать себя в железные тиски воли и "надо просто это пережить, соберись и сделай лицо". Теперь это всё усложняется и усложняется.
Раньше мне казалось, что свободные и ненавязчивые отношения с людьми — это как раз то, что подойдёт мне идеально.
Теперь мне страшно, потому что я понимаю: во мне людей не привлечёт ничего. Я не красивый человек, у меня нет приятного тела, умения владеть лицом. Каждый раз, когда я разговариваю с человеком, то внутри себя проговариваю "не улыбайся, не улыбайся, ты же знаешь, какие у тебя щёки, какое у тебя лицо".
Моё спокойно-царственное выражение, расслабленная жестикуляция, попытки вовлекать людей в разговоры или отвлекать их якобы непринуждёнными историями для меня выглядят как истеричные, конвульсивные попытки невротика сложить из осколков своей личности хоть какое-то подобие коммуникации.
Я знаю, что людей во мне может привлекать что угодно, но только не внешнее.
Я знаю, что отношусь к той категории, которая берёт другим.
Харизмой. Умом. Знаниями.
Я не удивлюсь, если человека потянет ко мне из-за того, что я могу рассказать много интересных историй или чему-нибудь научить. Из-за того, что у меня есть немало любопытного опыта, который я умею красиво подать. Я не удивлюсь, если человек привяжется или влюбится в меня из-за моего "светского" поведения, которому меня, слава богу, научили так, что оно будет отлетать от зубов просто рефлекторно.
Я знаю, что это единственные мои относительно сильные стороны.
Ничего из этого по-хорошему не принадлежит мне. Это то, что мне в силу привилегий или способностей позволено было взять и впитать.
Ничего моего, поистине моего, того, что было было со мной с самого начала, что составляет меня без надстроек — ничего из этого не может привлечь других людей.
В свободных взаимоотношениях я не могу показать человеку ни одной из моих сильных сторон без того, чтобы не приближаться друг к другу, не входить в близкое знакомство, а нам ведь это не нужно. Но без этого мне страшно, я не защищён, у меня как будто ничего нету. Это совершенный минус, полное подчинение, отдача, где я товар, который ничего не стоит.
Разве может это кого-то привлекать?
.
И даже последние мои бастионы — ум, подача себя, юмор — всё постепенно атрофируется, а этого я боюсь невероятно сильно.
Что тогда от меня останется?

Снова начинается бессонница. Неважно, спал ли я двенадцать или три часа, я всё равно не усну раньше трёх.
Я не хочу ни к кому привязываться.
Я уже не знаю, какой суррогат должен помочь.
Меньше всего я хочу возврата всех подростковых комплексов, где я пытаюсь съёжиться, уменьшиться, перестать быть такой огромной тварью.
Я как будто два человека сразу: деятель и тот, кто смотрит с самых неприятных ракурсов и холодно комментирует: "Уродство, уродство. Боже, какое уродство".
Все ноги в неизвестного происхождения синяках.
Смотреть на себя при ярком дневном свете просто невозможно.
Мне даже не стыдно перед прекрасными преподавателями, чьи лекции я пропускаю. У меня просто нет силы на стыд.

Я знаю, что жизнь даёт мне массу прекрасных возможностей.
Возможностей, которых нету у огромного количества людей, находящихся рядом со мной.
Поэтому я не стараюсь не жаловаться даже про себя.
Просто если мне снова хочется сдохнуть, я думаю:
"Ну, это же я плохой. Я урод и мразь, не умеющая ценить того, что ему дают. Я заслуживаю того, чтобы у меня отобрали всё, что я незаслуженно получил. И сдохнуть я хочу без сцен, без претензий к миру, без грусти. Просто тихонечко исчезнуть. Перестать существовать".

21:39 

Суббота, когда я живо и бодро поехал на разминку с командой, слёту договорился о странной встрече и экспромтом купил девушке, с которой виделся, цветы (ярко-оранжевая гербера, похожая на маленькое детализированное солнце с картины) сменилась на воскресенье.
Я забыл, как именно сегодня встал в половину одиннадцатого, принял душ и сделал себе завтрак, потому что потом я снова лёг на заправленную постель и практически ни разу не пошевелился до пяти вечера. Встречу отменил.
В анабиозе я собирался на японский. Когда в любой другой день я бы уже давно готовился к выходу, я ещё сидел неодетый на столе и бездумно смотрел на пол.
Опоздал, но почему-то сил и собранности не было даже на стыд.
В маленькой квартире сенсея, с уютным желтоватым светом лампы, прекрасным чаем, весёлым лысым котом и собакой, которая так и хотела, чтобы кто-то её погладил, я сумел не облажаться до конца и вполне неплохо работал всё занятие.
Однако, после этого, уходя домой, на улице я потерял координацию и упал на асфальт.
Конечно же, в России никто не помогает никому (рядом у здания театра курили люди, но, просто но), поэтому я кое-как отряхнул куртку и поехал домой, пребывая в очень рассеянном состоянии. Руки покалывает.
Не знаю, как пережить завтра четыре пары без того, чтобы не потерять сознание на каждой из них по очереди.

02:35 

Лежал в ванне с хвойной солью. Ощущения необычные. Непривычно. Но здорово.
Мама шутит, говоря, что у нас с ней не совпадают световые дни. На самом деле не так уж и шутит: пока она спит, я работаю, и наоборот.
Я встаю поздно утром, лениво читаю хорошую японскую прозу, лениво готовлю себе овощи, вывожу собаку, лениво выбираюсь куда-нибудь: к родственникам, в гости к друзьям. Возвращаюсь со светских сношений поздно вечером. Тогда же приходит и мама.
Мы наспех съедаем какую-нибудь дрянь: магазинную сырную пиццу, пирожки или салат, каждый — в своих мыслях. Мама обдумывает сегодняшние дела, а я — предстоящие. Она со зверями уходит спать, а я с десяти-одиннадцати до трёх-четырёх занимаюсь своими делами. Читать научную или художественную литературу к университету почти не могу: сил нет. Ничего учебного просто не идёт, разве только с иероглифами нормально.
Зато текст пишется как бешеный: строчу по тысяче-две слов за ночь. Меня очень радует такая продуктивность: она и опустошающая и наполняющая одновременно. Вот и сейчас Н. вычитывает вчерашнюю часть, а я почти что заканчиваю свежую.
В наушниках что-то хорошее: неизвестный язык плавно и медленно, очень тихо звучит под крики птиц, скрип веток и лёгкую-лёгкую музыку.
Очень хочется пересмотреть что-нибудь Миядзаки-сана.
Какая-то напряжённость, страх, волнение не оставляет: всё кажется, что надо тут же читать всю литературу, писать курсовую вот прямо сейчас, а то — старая песня — выгонят, отчислят... Но что-то говорит мне, что я всё сделаю нормально, как и всегда.
Не хочется сладкого. Дома почему-то никогда не хочется сладкого. От этого хорошо.
Не так часто как обычно, но всё-таки играю на фортепиано.
Жду скорых дней одиночества, чтобы позвать В. на хороший фильм и просто продолжать в том же духе.

00:43 

Два обстоятельства, обстоятельства следующие.
Во-первых, мы сдали сессию, и даже несмотря на то, что с каждым разом физически это даётся всё хуже и хуже, мы выжили и даже рады.
Во-вторых, один из tovaristchey в своём дневничке пишет не столько о плохом, как это делаю я, когда мне некуда вылить, а о хорошем и приятном. Я решил, что вполне можно взять пример хотя бы разок и написать по крайней мере нейтральное, пусть я и Страдающий (как Средневековье).

Всё на самом деле очень нестабильно, но какие-то мысли и состояния начинают проясняться. Например, я всё отчётливее понимаю, насколько правильным был тот разговор в Скалице в четыре часа утра. "После травмы в отношениях ни в коем случае нельзя заводить новые. Они не будут здоровыми, травматик не готов к отношениям, необходимо выжидать и выздоравливать". Тогда мне казалось, что это ни в коем случае не обо мне, но на самом деле — стопроцентно обо мне. Пусть я и подавил инстинктивный летний рефлекс тут же броситься в омут с головой, но всё равно жил в ожидании волшебного исцеления от появления кого-либо там в моей жизни. Странные лихие эпизоды, в которые я в последнее время так часто бросаюсь, вместе с последующим отчаянным желанием закрепить эмоциональную связь только подтверждают то, насколько же это мне сейчас не надо.

В принципе как человек чисто интровертного склада от любого контакта с людьми я только теряю. Не в том смысле, что я терпеть не могу людей, конечно, а в плане энергетического баланса. Всегда отдаю, а не забираю. Это, безусловно, необходимо и полезно, чем-то похоже на кровопускание. Чем серьёзнее контакт — тем сильнее опустошение. Собственно, я ясно понимаю, во-первых, что не нужно (да и на это попросту не осталось нервов) теперь пытаться изо всех сил убедиться, что никто никого не бросает, что всё хорошо и стабильно и даже лучше, чем стабильно, не нужно переоценивать важность людей из-за раздувания событий. По этой дорожке паровозик ездил все годы, в какой-то момент нужно перестать. Тем более, что всё на самом деле хорошо, потому что все в одинаковой ситуации и все всех понимают. Безусловно, мой верный спутник Чувство Вины стабильно остаётся при мне, но логика и здравый смысл помогают делать его импульсы не такими ощутимыми. Вообще всё было довольно сумбурно, весело и беспамятно. Конечно, элементы гротеска (плохо выученные билеты ещё отзываются истошным воем где-то в черепной коробке) присутствовали, как например переход от крайнего веселья к крайнему унынию.

Удивительно, что я с каких-то пор совершенно потерял возможность спать вне дома.
В Минске я не мог оставаться в собственном доме, трясущимися пальцами выстучал "спасибо, пожалуйста, я не буду мешать". Я приезжаю в прекрасно знакомую мне квартиру с круглой красной лампой, похожей на японское рисовое солнце, мне дают домашнюю майку, потому что я пару часов как с самолёта и не успел ничего взять, поят чаем, и, пока я слушаю разные истории от человека, который способен понять меня с полувзгляда, то понимаю, что глаза слипаются и внутри головы начинает чернеть. Я засыпаю у одного из самых близких людей, но при этом вскакиваю через три часа, почти что физически ощущая мешки под глазами. Я приезжаю домой и после трёх-четырёх бессонных ночей подряд нахожу в себе силы ездить смотреть автомобиль, подшучивать над семьёй, ходить по делам, пока фактически не падаю от усталости в обморок.
В Питере во время нервовынимающей сессии, когда способности спать в принципе сходят на нет, я приезжаю в Петергоф. После пьянки, когда мы заливали в себя что-то вроде подслащённого технического спирта, после бессонной ночи, проведённой в крайне унылом состоянии в компоте из непонимания, нетрезвой грусти и, конечно же, чувства вины, под утро всё как будто наладилось. Все проснулись, все вернулись, все посмотрели друг на друга смущёнными, непонимающими, но одинаковыми взглядами и решили спать. Я завернулся в тёплое одеяло, послушал от Н. о своей аморальности и посмотрел на его сверкающий белый плащ, что только придало мне стимула остаться и уснуть. Неведомая сила снова подняла меня через два часа и пнула так, что я не выправился, пока не примостился на своей коечке.
Точно так же нивелировались и все физические ощущения: потом пришла головная боль, потом пришла резь в животе, потом пришла боль от свёрнутой шеи (ну, зато какие воспоминания).
Единственный человек, с кем у меня получается спать больше трёх часов и не дёргаться от каждого движения — это Влад. В принципе, с Владом можно не объяснять ненужное, не говорить лишних слов, оставаться одному, будучи вместе. Усечённая стая всё-таки работает как стая, организм, потерявший деталь, всё равно продолжает работать. Влад рассказывал что-то про телепортацию и движение атомов через металлические пластинки, разрешал мне сколько угодно играть на фортепиано и оставлял на огромной круглой кровати. С тех самых пор, с тех самых лет (а прошло уже сколько? Шесть, пять лет?) Влад — единственный человек, чей личный запах я, аромафил, отчётливо чувствую и нахожу безусловно приятным. Единственный.

Всё равно пишу-пишу, а ощущение такое, что ни слова главного, нужного, важного и не проходит через эти тонны моего словесного мусора. Не разочаруйтесь во мне, пожалуйста. Я лучше.

На волне успокоения от сдачи сессии и всякого другого я сел на коника социальности, поэтому везу в Минск подарки и знаю, что увижу тех, с кем можно снять всю броню, положить её, грязную, на пол, выдохнуть и больше ничего не говорить. Потому что здесь это уже слишком тяжело. Я всё равно не исполняю планов по самосохранению, и опять сердце отдаёт в руку тупой болью. К чёрту это всё. Всё равно скатился в страдашки, ну, а что от меня хотеть. Нет, я нисколько не лучше.

 

19:05 

Откровенно говоря, начало сессии — крайне говняцкое.
Я не чувствую никаких сил на подготовку даже к такому любимому предмету как зарубежка. Бодлер, Верлен, Золя, Метерлинк и прочие любимые имена остаются только именами, датами и мелкими записями на четверти бумажки.
Какие-то непрошеные новые знакомства рассеивают внимание, как и странные расслабленные мысли.
На первом курсе мысль "отчислят" была не такой пугающей, на третьем становится страшно думать о том, что два с половиной года могут быть смыты в унитаз, спущены в ничто.
Готовлюсь без интереса, без сил. Скажи мне кто в моём 11 классе, что мне нужно держать экзамен, разговаривая о Уайльде, Ибсене и Малларме, я бы скакал от счастья и читал взахлёб всю возможную литературу.
Даже обычная паника и волны страха по утрам уже уменьшаются, их почти нету, потому что нет сил.
А в основном ресурсы просто выжаты. Ел первый раз за день в шесть вечера, вышел в магазин так, чтобы уже желательно никогда не выходить.
Хочется только лечь и исчезнуть.

01:48 

Я не чувствую возможности писать слова.
Колоссальная усталость теперь не просто на моральном, но и на физическом уровне. Такая, которой я уже не могу пренебрегать. Хотя бы она осознана, а не так, как было два года тому назад, но от этого становится не легче.
Всё очень болит.
Очень болит горло. При каждом глотке. Уже четвёртый день я чувствую постоянную тошноту, иногда сильную, почти до рвоты, иногда слабую, но она никуда не проходит и держится уже четвёртый день без остановки. Очень болит спина, руки, таз, живот. Я не знаю, почему. Мне тяжело двигаться, садиться, подниматься.
Вообще ситуация складывается странно. На несколько лет пищевых расстройств накладывается полное отвращение к еде, это оксюморон, это создаёт сочетание противоположного и в итоге само собой заставляет меня размышлять об этом, хочу я того или не хочу.
Получается так: мне плохо, я, само собой, тянусь к еде, потому что не знаю другого способа, как сделать лучше. Но и еды не хочется настолько, что если бы не пищевые расстройства, я бы не жрал ничего целыми сутками. И я думаю о том, что еда уже несколько лет была единственным источником безопасности, положительных эмоций и так далее по списку в традиционных описаниях того, что такое булимия. Получается, что я осознаю. Наверное, и это уже плюс.
Заметил за собой такие вещи, которых не было, пока я держал себя под контролем, когда единственным способом вытравки эмоций был цикл еда-блевотина. Теперь я нормально ем и не блюю, но зато раскачиваюсь. Почти каждый день я замечаю, что в какой-то момент сидя начинаю раскачиваться влево-вправо или вперёд-назад, иногда это вызывает непонимающие взгляды. Или сильно мотать рукой или пальцами. Или петь вслух, допустим, на улице. Я действительно это не контролирую. Ну, замечаю, конечно, но контролирую ли?
Хочется опять добавить во всё это нотку обесценивания всего вышесказанного и нижесказанного, чтобы не дай бог кто не подумал, что я всерьёз принимаю своё плохое самочувствие и забываю о тех, кому в двадцать пять раз хуже. Но у меня нет сил даже на любимое обесценивание.
Бессонница ещё, я засыпаю часа в три-четыре, просыпаюсь часов в десять-одиннадцать (звучит недурно).
Я просыпаюсь часов в десять-одиннадцать для того, чтобы собраться за десять минут и убежать в университет. Не потому, что мне так уж надо в университет, можно и пропустить, а потому, что я не могу представить себе, как плохо мне будет в этой комнате целый день. Мне плохо каждые выходные, мне некуда идти, и когда я возвращаюсь, я просто гнию.
Кстати, который день думаю, что моё любимое, фонетически красивое английское слово -- это perish.
Я не помню, который раз завариваю этот чай: второй или третий?
Периодически меня колет такая мысль: у меня ничего нет, кроме моего интеллекта. Мне ничего не остаётся, кроме как стать хорошим писателем-фантастом. Хорошим лингвистом. Хорошим японистом. Хорошим преподавателем, если пойдёт так далеко. Хорошим научным работником, если я окажусь в состоянии жить и делать, что пока под сомнением.
Хотя, опять же, мысль, которую я повторил несколько раз за последние два дня: от мысли "прославиться на весь мир и умереть к тридцати", затем от "написать все задуманные книги и умереть", потом от "дописать третью и умереть" медленно остаётся только умереть. Я бы, честно, согласился. Я так думаю.
Утром я пожалею об этой записи и подумаю: да всё ж нормально, стыдно же, чего я ною. А вечером опять буду ныть.
Университет, наверное, единственное, что заставляет меня пока что чувствовать себя человеком. Выходить и создавать мысль деятельности. Хотя когда я умиляюсь (в хорошем смысле) университету, то где-то в голове всё равно остаётся мысль: а вот вылетишь, вылетишь, вылетишь, не удержишься, не привыкай, всё равно ты здесь нестабильно, ты из худших. Третий курс, в конце концов, наверное, хотя бы логика должна мне помочь перестать.
Я прямо чувствую, как становлюсь другим человеком, когда делаю пару карандашных штрихов и надеваю что-то уличное. Этого человека могут любить, он может шутить и делать вид, а то, что сидит за столом в огромной майке с больным горлом, достойно только сдохнуть так, чтобы никто не видел.
Наверное, пока что всё.

00:48 

тягучая болезненная резина в животе
японский на белом листе и в ушах
денва ва дочира дес ка?
ответим:
телефон на столе
но на него никто не звонит.

хрустящий болезненный слом в спине
и слепые толчки в диалогах с людьми
кого интересует кто-то кроме себя?
истории хороши, но своих не расскажешь
уж очень они грустны, и их не поймут
втородневные люди, славные люди.
а хуже, если поймут.

на подоконнике свечка, но духи её не увидят:
окно для неё слишком высоко.
запретная сладость в горле, и дважды заваренный чай
откинуться с ручкой во рту и почувствовать, тихо сказать:
"господи, а теперь неужели и сердце?"
рывками болит из сочувствия ко всему остальному.

кажется, можно проживать жизнь только так:
чужую, слизывая буквы с бумаг и экранов.
не жизнь, а даже жизни, примеряя их на себя,
как складывая в электронную корзину покупки,
на которые никогда не будет электронных денег.
учи ва доко дес ка?
ответим:
мы не знаем, где дом. вакаримасен. не понимаю.
и как это сказать, мы тоже пока что не знаем.
а даже если узнаем,
то, наверное, это не понадобится.
где дом?
не знаю.
не знаю.

23:04 

Некоторые люди очень хорошо понимают своё тело. Нет, даже не понимают своё тело, а просто живут, соотносясь с тем фактом, что тело у них есть. Оно дышит, чувствует, им можно по-разному воспринимать мир и реагировать на собственное восприятие. Такие люди очень красочно и живо описывают свою действительность. Что меня всегда поражало в таких людях, как в книгах, где автор или авторка воспринимает мир настолько живо и ясно, так и непосредственно в диалогах — количество значимых вещей. Вещей, условностей, ритуалов, объектов, которые непосредственно связаны с их телом, и на которые обращается внимание. Люди не просто живут в незнакомой биологической клетке, в неосознанной живой массе, которая что-то делает по их воле, а что-то не по их; они гармонично соотносят эту массу со своим я.
Наверное, я плохо объясняю это. Но это с трудом оформляется в голове и у меня лично, скорее понимается по наитию, по ярким примерам, когда я могу указать пальцем и сказать: "Вот, вот, это оно".
"За завтраком мне обязательно нужно съесть что-то тёплое, иначе я буду чувствовать себя плохо".
"От определённой косметики, одежды, обуви или украшений я чувствую себя не так, как всегда"
"Сегодня я хочу занимать меньше\больше места в пространстве".
"Мне хорошо".
"Я возбужден_а".
"Я устал_а".

И ничего, совершенно ничего из этого я не чувствую, не понимаю. Как человек, никогда не видевший жирафа, читает его описание и пытается представить это в голове. Или как человек, не бывший в невесомости, делает попытки это представить, а его опыт начинался и заканчивался секундным ощущением подъёма в самолёте.
С другой стороны, чего хотеть от человека, способного получить ожог и не заметить? Моё тело не чувствует полутонов больше. Когда летом терапевтка рассказывала мне как маленькому про то, что эмоции — ну они же тоже живут в теле, у них есть домик в разных местах и областях организма, я ничего не понимал, мне было нестабильно, это стало открытием.
Все мои попытки жить, как эти люди, которые чувствуют себя, начинаются и заканчиваются фарсом, игрой на отсутствие зрителей. Я пытаюсь делать вид, что что-то ощущаю, пытаюсь заставить себя поверить, вроде бы, ну, наверное — и нет, ничего.
Это тело ничего не чувствует, кроме физической боли, причём достаточно резкой, чтобы ей уже нельзя было пренебречь. Резкая боль в спине при каждой попытке согнуться, боль в коленях при попытке приседать и вставать, боль в порезанном пальце (как порезался? где порезался? не помню). Остальные чувства, самые базовые, самые животные — голод, сонливость, возбуждение — захлёстывают рывками, ситуативно, сильно, И то не всегда: иногда тело как будто видит камень, пустоту, лёд внутри и делает все нужные функции, выполняет все действия без моего ведома. Мы с человеком вот-вот переспим, а в эмоциях у меня ничто? Ну, ничего. Тело само возбудится, само сделает всё, что надо, а ты продолжай дальше не чувствовать, живи в своей белой комнате с мягкими стенами. Биологическая масса вокруг меня, даже она оказывается умнее, и я не знаю, кто больше устал от этого соседства: я или она.

Я избегаю всех случайных зеркал, это кажется невозможным. Мельком брошенное "сфотографируемся?" кидает меня едва ли не в холодный пот. Люди, посмеивающиеся над моим согласием или даже редким предложением сделать фото, не понимают, через какие моральные горы я переступаю каждый раз, и как этот смех заставляет меня хотеть забиться назад, в пустоту.

Иногда, когда я расслабляюсь и думаю, что может быть по-другому, может быть не ситуативно, может быть не ошибочно, может быть легче, я сразу же вспоминаю: но кто же тебя полюбит? Это же смешно, подумай, это же смешно. Посмотри на людей и на себя, на себя — и на людей. Я не знаю, чем объяснять любовь некоторых людей ко мне. Фетишизмом? Тяготением к уродствам? Ошибкой? Постоянным недосмотром? Как это понять?

Интересно, пойму ли я когда-нибудь, что такое "я хочу", "мне так хорошо", "я устал" так, как понимают остальные. Постоянно, ненавязчиво, в полутонах, а не резко и грубо, как кидают подачку уличной собаке.

02:16 

А куда ещё писать?

Последний день в Словакии ознаменовался спором о политике.
И отец и я разгорячились и уже не сдерживали ни тон, ни громкость голоса, ни уровень спокойствия и корректности. В какой-то степени это было ссорой.
Но на маленькой станции в Бжецлаве это уже не было главным, не было даже значащим. Я знал, что потом буду вспоминать этот эпизод, потому что ну такой уж я человек, однако помимо этого останется огромная масса всего другого. Тринадцатичасовые поездки в машине с серьёзными и несерьёзными разговорами, объедание вредными и вкусными острыми чипсами, чешскими маковыми булками и PB&J, совместные ленивые дни целиком в просмотре Parks and Rec, где мы с отцом будем смеяться с одних и тех же шуток, поход в магазин на азиатскую неделю (чтобы приготовить огромную сковороду овощей с тофу, кокосовым молоком и кисло-сладким соусом), одновременное чтение Стругацких и Зощенко, зоопарк и мои скудные попытки бормотать на чешском.

Этот человек уже не узнает ничего этого. В некоторой степени это напоминает мне постоянные исчезновения Н. "Что нового?" Хм, тебя не было месяц, давай-ка посмотрим, что нового. Когда именно ты перестал появляться? Чтобы я понял, с какого момента рассказывать. Или нет, не надо, слишком много нового. Ничего особенного, всё хорошо. Как ты?

Даже тот самый крошечный, ничтожный, микроскопический шанс для диалога и его начало, и ответ этого человека -- всё это чувствовалось так, как будто меня подцепили спасательным кругом и достали из-под тяжёлой воды. Я всё ещё не могу найти лучшего сравнения чувству, как будто солнце бьёт в глаза, и ветер обдувает кожу, и прохладный воздух наполняет лёгкие.

В тот же самый час я начал плакать так, как не плакал уже несколько лет, и это не преувеличение. В тот же самый час из носа на стол начала капать кровь, и живот свело как будто железной колючей проволокой. Это не проходит до сих пор. Я не могу ходить дольше двадцати минут и не почувствовать этой боли.

Ты думаешь, я вдаюсь в абстракции и преувеличиваю? К сожалению, ничего не преувеличиваю. Я занимаюсь протоколированием фактов. Если бы у меня были силы красоваться и преувеличивать, моё поведение и то было бы здоровее, чем сейчас, когда я говорю себе: "Ты не имеешь права на эти чувства и на эту грусть".

Я не имею права на эти чувства и на эту грусть. Мне надо заткнуться, позволить телу болеть и кровоточить. Я привилегированный человек, который не имеет права на эти чувства и на эту грусть. Мне нельзя, мне попросту нельзя. Грустить от этого сейчас значит плевать в лица людям, которым плохо по-настоящему. Что я такое, чтобы сравнивать свои бедки с их бедами?

Я иду в гости, я иду в посольство, я иду в магазин и везде я вымещаю, вымещаю, вымещаю. В людях, в сексе, в пище, в вине, в разговорах, в сарказме к полузнакомым людям. Здоровое ли это поведение? Это попросту использование других либо без их ведома, либо работа как по договору: тебе это нужно, мне это нужно, мы оба не против, так почему бы и нет? Давайте выражать эмоции именно так.

Дважды мы с мамой сходили в магазин, и всё это время она смотрела в свой телефон, решая собственные проблемы. "Здорово вышли погулять",один раз заметил я, понимая, что и ей непросто, и я не имею права на это эгоистичное замечание. В магазине нет ничего подходящего мне, как будто такую форму жизни вычеркнули и оставили несколько более-менее подходящих экземпляров даже не на экстренный случай, а в качестве исключения, которое подтверждает отсутствие. Наблюдение за матерями в магазине и короткое размышление на эту тему приводит к странным выводам. Это кажется... противоестественным. Отношения матери и ребёнка выглядят для меня противоестественно. Нереально. Нелогично. Неправильно. Выбираю зелёный чай, и идём на кассу.

В кино эпизоды злости, криков до хрипа, ломки вещей и желания вцепиться зубами и терзать, терзать, терзать -- это сменяется слабостью до отупения, до желания лежать и тихо дышать, чувствуя боль в сорванном горле. Я постоянно чувствую эту вторую стадию без прохождения первой. Это похоже на старую машину, которая никак, ну никак не может и уже не сможет завестись.

Казалось бы, всё это действительно выглядит как рисовка и преувеличение. Наверное, так и есть. Если у меня есть силы писать в дневник (единственный оставшийся у меня способ адекватно выражать эмоции -- через текст, через фортепиано, через рисунок, -- через пальцы) -- какие же тут страдания? Абстракция, рисовка, преувеличение. Думаю, так оно и есть. Я всё-таки не имею права на эти чувства и на эту грусть. Пора смыть очередные следы крови и достать антисептик.

04:13 

Что же я делаю с этими людьми и с собой.

14:05 

Первая ночь без жары, без того, чтобы просыпаться два или три раза, вставать и дышать прохладным неподвижным воздухом в окне.
Люди уходят. Я больше не умею разговаривать даже с теми, кто мог понять суть мысли через идиотские конструкции вводных предложений и второстепенных членов. Что уж говорить о тех, кого я знаю несколько дней и безуспешно пытаюсь мимикрировать под их язык, их самоощущение, их восприятие? Всё для того, чтобы почувствовать себя связанным с людьми, не оторванным, не сидящим в стеклянной звуконепроницаемой клетке. Раньше из этой клетки меня вытаскивали; теперь, когда я выхожу из неё сам и прошу помощи у близких людей, они заталкивают меня ещё глубже внутрь.
Ну, это враньё и самолюбование. Я не прощу помощи, я просто пытаюсь строить обыкновенные диалоги. Не получается. Меня бьют молчанием. Два человека — само собой, мы же совсем чужие, третий — странно, но в общем безразлично, четвёртый — непохоже, плохо, унижает, кусает.
В том числе кусает и за самолюбие.
Каково это, наконец почувствовать, что ты стабильно кому-то важен, а потом видеть, что и здесь за громкими словами было враньё, людям просто хочется красиво говорить, но только до тех пор, пока они от тебя не устали. Потом они замолкают и забывают обо всех словах и обещаниях.
Я прошу "Давай поговорим". Я спрашиваю: "Как Вы?" Я молча кидаю фотографии южных домов с зелёными ставнями-глазами и облезшей штукатуркой. Я никогда не умел кидать собеседнику на стол своё тяжёлое и неудобное, несвоевременное "мне плохо", я осторожничаю, как будто я всегда на одной из этих тошнотворных светских встреч, где в случае удачи ты возьмёшь хорошего человека за локоть и вы уйдёте подальше от шумной толпы и света, на прохладный балкон, чтобы там поговорить.
Но никто больше не хочет уходить со мной. Люди не отказывают, они молчат и смотрят так, будто на месте меня ничего нет.
Вам плохо. Но разве мне хорошо?
Как будто это кому-то интересно.
Один человек, не бросавшийся словами и всегда провожавший, и того я решил избавить от себя, а точнее, себя от него, потому что это слишком прекрасная и недостижимая иллюзия.

02:38 

Как загуляли со вчерашнего, так до сих пор пою песни.

22:36 

Она разговаривает сама с собой и что-то неприятно вытанцовывает в уголке у шкафа.
Ну как неприятно? Обычно. Неприятно для меня.
Наверное, любое присутствие рядом со мной чего-то более активного чем мебель — автоматически неприятно.
За четыре дня дома я отвык от постоянного чужого присутствия. А что было бы, останься я ещё? (три раза планшет писал "Останься" именно так, с большой буквы, а я стирал, хотя очень живописно: это именно то, что я хочу сказать каждый раз, каждый раз, каждый раз, но я только маленькое и глупое существо с кучей мысленного сора, какое право я имею, ведь взрослые дела и взрослые серьёзные проблемы и цели и методы, точно как в научной работе, только безумно интересной и с закрытым доступом, туда нельзя глупому середняку-студенту) —
Я мог остаться, но слишком поздно понял.
Дома общество состояло из тщательно выверенных людей. Мама спрашивала, может ли до меня дотронуться и покупала целые горы вкусной сырой зелени.
Случилось нечто, что случилось бы, думаю, рано или поздно, но я не был готов, а оказалось к чёрту готовность, к чёрту вас всех, и фильмы, и жару за окном.
Только мысли никогда не уходят к чёрту. И тогда не ушли.
Но я вырефлексировал (как в считалке) и понял, что это было хорошо и, вероятно, правильно? Сейчас я вижу молчание. Наверное, никто не понял, что же это было.
Где устои? Где принципы? Где понятные ориентиры и названия?
Всё мешается.
Но теперь я не знаю, когда ты снова уйдёшь — что? Раньше можно было уходить лишь глубже в себя. Теперь, после некоторых ярких случаев, я понимаю, что можно уйти из себя в Содом, в забвение, в безумие — но только из себя. Вон из вырытой за многие годы норы.
Может, при смене маршрута я смогу убежать так, чтобы ты не нашёл? Раз уж ты всегда, всегда, всегда уходишь и иногда встречаешь меня там же, где и кинул.
Патетично, всё не так.

01:40 

О наболевшем писать не хочется, будем сублимировать.
Напишем, что ли, о парфюме (ну, а о чём ещё мне писать).
Мой новый запах изначально показался мне не столько моим в плане того, насколько он подходит и как отражает меня. Он показался таким тяжёлым, в какой-то степени не моим; эдаким "щитом" по отношению к окружающему миру. Но так как моя любовь к ароматам уже, извините, патологическая, я, конечно, захотел себе его в большом размере. Получил. Пользуюсь.
И в итоге оказалось, что моё чутьё меня всё-таки не подводит. Мой.
Если Quercus надевался на меня, по выражению одного человека, как "тонкий шёлковый плащ", то есть по сути показывал меня полностью, только подчёркивал, то Endymion... Ну, он безусловно тяжелее. Он похож скорее на красивое тёмно-синее пальто.
Распробовав его, я уже не могу назвать его тяжёлым в смысле "неподходящий, закрытый". Он тяжёлый как чёрно-сизая викторианская гардина с золотой пыльноватой вязью. Такая может висеть как балдахин на старинной кровати, как занавес в шекспировском театре, как штора в зале замка. Его сердечная нота на воротнике моего пальто пахнет благородной и насыщенной кофейной карамелью, деревом, заходом солнца.
И дизайн упаковки вместе с названием нравятся мне больше, чем Quercus. Просто мне показалось, что я как-то старше стал, что ли, и этот аромат на данный момент работает лучше, чем Quercus. Он такой... лёгкий, весь из себя бергамотовый, как позолота, как утренний свет, как зелёный сад с мелиссой и жасмином и ландышем, как кельтская поляна. А в Endymion есть ночь, есть тайна, есть какие-то слои, которые нужно разгадать и правильно прочесть.
Тааааак.
Levantium
Пишут, что унисекс, но врут. Он выраженно женский. Он такой... Крайне подходящий благородной и красивой женщине с бледным орлиным профилем, прекрасной улыбкой и очень живыми и настоящими манерами. Это тот запах, что определяет человека и его статус, заставляет не обращать внимания на одежду, макияж, маникюр и так далее. Он - лакмусовая бумажка, которая говорит: "Дорого, изящно, не для всех". Вот им я буду пользоваться в том случае, когда мне захочется быть красивой и благородной женщиной, а не бомжом. Levantium, хоть он и лёгкий - щит похлеще всех тяжёлых.
А Sartorial я не распробовал, но он правда такой восточный, пряный, мускусный, всё как я люблю. Вот и займусь им сейчас.

00:25 

Господи, каким же дебилом становится человек, когда любит.
Не люби я <...> - не тряслись бы руки при написании идитотского опуса-поздравления.
Миры описывать удаётся. Погружать читателей внутрь - одним предложением, раз, и он внутри.
А тут...

00:48 

Ты приносишь мне в жизнь понимание, доверие, знание друг друга, стимул к творчеству.
Ты приносишь мне в жизнь интересные материалы, эмоции, рассказы.
Ты приносишь мне в жизнь новые чувства, интерес и новизну.
Но только ты приносишь мне в жизнь... я не знаю... её цвет?

03:42 

Представьте себе аккуратного взрослого человека, который в состоянии взять в руки и не разбить, скажем, хрупкий стеклянный бокал.
Теперь представьте себе жирного четырёхлетнего ребёнка с руками-сосисками, который мало того, что разобьёт бокал, так ещё и осколками себе руки изранит и будет выть.
Так вот: я - это жирный ребёнок.
Бокал - это чувства и ощущения других людей.
Ну не могу я. Это слишком хрупкое и непонятное для меня.
Мне уже привычно жить как робот. В одиночестве. Без чувств.
-
Каждый раз, задумываясь над сравнением и понимая, насколько оно подходящее, я вспоминаю о фрактальности и повторяемости мира. Это здорово, красиво и логично.

00:38 

Интересно: а если я оборву все контакты, то смогу поверить, будто мне безразлично? Убедить себя в том, что все забыто, не нужно, прошло?
Вроде бы проходит пара недель, и кажется, что так и происходит. Что отпускает. Что забывается.
Один короткий диалог - и всё тут же вспыхивает снова.
Не помог перерыв в полгода, значит, недельные точно не помогут.
Мне почему-то кажется, что не помогут ни двенадцать месяцев, ни...
Нет, слишком надуто выходит.
Но всё равно: пока я сомневаюсь, что это возможно забыть и затоптать.

00:13 

В общем, всё - и толчок для этой записи, и идея возродить дневник - всё началось с очередной галлюцинации запаха.
Мне не доводилось слышать о том, чтобы их испытывал ещё кто-то, кроме меня, но если есть визуальные, аудиальные и тактильные галлюцинации - то почему бы не быть ароматическим?
В последнее время они появляются слишком часто.
Вчера это был тот парфюм.
Тот, от которого тепло даже в январе, которым пахнет половина пробников, который держится на страницах моей записной книги. Который равносилен безопасности, объятию по-настоящему приятному, возможности положиться и доверять.
Я шёл. Пересекал комнату. От стола к окну. И на середине возник этот запах.
Я стоял у батареи и пытался не то уловить его снова, не то задержать дыхание и забыть.
Потом он снова возникал. Возникал на моей кофте, на мыле, на краешке пледа.
И всё только затем, чтобы напомнить мне, как я просрал что-то чудесное, что появлялось у меня в жизни.
Не вернуть уже. Ни позапрошлой осени, ни зимы. Вряд ли уже хоть что-то возможно вернуть.
Нужно было не соглашаться, не вспоминать, не разговаривать и просто поставить крест.
Заставить себя поверить, что это пройденный этап, зачёркнутая страница.
Не ездить, не встречаться, не писать, не думать, не навязываться.
Но нет - всё сложилось так, как сложилось, и в итоге то, что следовало забыть, опять вернулось ко мне.
Может, нет никакой судьбы, и всё в мире - это действительно не логика, а череда нелепых случайностей? И так случилось не потому, что должно было, а потому что просто случилось? И тогда вся вина ложится на мои плечи?
Прости меня, пожалуйста, за то, что я недостаточно хороший для тебя человек. Что не оправдал ожиданий. Не соответствовал желаемому. Я бы очень хотел - но уже, видимо, поздно. Тебе уже, наверное, не надо. Наверное, я тебе уже в принципе не нужен.
Но просто... для одного человека я всегда есть. Всегда помогу, приеду, сделаю, вывернусь наизнанку и свернусь в ленту Мёбиуса, если это будет ему нужно. Тут нет слепой глупости, хотя иррациональность, конечно, присутствует.
Но обычно люди называют это другим словом.
Очень таким избитым словом.

02:41 

Я жду тебя уже очень долго.
Я ищу тебе везде, где только могу.
Я искал тебя в зеркалах, в магазинах, под кроватью, в поездах, в других городах, в других странах, в других людях.
Я боюсь, что если КОГДА увижу тебя - не сумею сказать ни слова и только буду стоять как идиот. Боюсь, что не смогу поддержать это "начальное общение": "Здравствуйте, неплохая погода, не так ли?" - "Всенепременно, сударь", - "Право слово!"
Я так устал, я так устал от этих отражений, которые наводняют всё вокруг, и к каждому я бегу, словно к откровению. И каждое рассыпается в пыль, стоит только попытаться протянуть руку.
Я помню, как сидел на окне в районе ВДНХ и смотрел на запыленный московский дворик, где среди других деревьев виднелся панельный дом. Я помню, как напряжённо я думал о том, что ты можешь сидеть в какой-то из его квартир на маленькой кухне, пить чай, читать что-нибудь - и не иметь никакого понятия...

Я совершаю какие-то немыслимые социальные похождения в этой новой, чуждой, отталкивающей меня среде. После трёх часов рядом с человеком мне хочется плеваться и я прямо чувствую эти физические порывы тошноты. Я прихожу и в душе хочу содрать с себя мочалкой кожу, чтобы не чувствовать этих людей рядом с собой больше никогда.

Раньше вокруг всё было переполнено знаками. Теперь я вижу их крайне редко. Что такое? Замутнился разум? Или информацию Вселенная начала выдавать в меньших количествах?

Homo Doloris

главная