Здравствуйте. Здесь нет ничего умного или интересного. Это просто попытки структурировать мысли и вынести их из головы куда-то ещё: так полезнее для здоровья. Можно не читать, и даже нужно не читать. Можно заняться другими, куда более важными и интересными вещами.
URL
02:22 

Я начинаю вполне всерьёз волноваться о состоянии своей памяти, интеллекта, разума.
Во-первых, я просто потерял способность следить за временем и делать вещи вовремя.
Я — самый пунктуальный человек из всех, кого я знаю. Это не любовь к самовосхвалению. Я всегда тот, кто приходит либо раньше, либо минута в минуту, секунда в секунду, так, чтобы невозможно было упрекнуть.
Теперь уже несколько дней подряд я не могу заставить себя начать собираться не то что в более-менее подходящее время, я за пять минут до выхода сижу на полу в чёрных штанах со стрелками, домашней майке и одном носке, бездумно глядя в "Фальшивомонетчиков" Жида одним глазом и на минутную стрелку вторым, думая: "Ну ещё две минуты я могу посидеть здесь".
Я опаздываю на японский, я опаздываю на встречу, я опаздываю на пару, при этом прекрасно понимая, что даже пять минут, которые я пропущу на лекции по герменевтике, могут помешать мне понять остальные восемьдесят пять.
Я забываю о таких вещах, которые раньше ни за что не выпали бы из поля зрения.
Сегодня я к чёртовой матери сжёг кастрюлю. Я не сделал японский. Я не писал курсовую. Ещё пару недель назад это вызвало бы у меня непроходимый приступ тревожности. Я бы нервно раз за разом крутил в голове мысли, когда именно я пойду в словарный кабинет, какие именно словари мне нужно просмотреть, с какими омонимичными парами хочу работать в первую очередь; или я бы судорожно думал о том, что мне нужно сейчас же сделать страницу с упражнениями и просклонять пять японских глаголов, повторить иероглифы, запомнить чтения, — сейчас я не думаю ни о чём.
Я просто говорю себе: "Потом. Завтра", понимая, что "завтра" наступит в самый последний момент, и какой-нибудь йомимас я вполне могу начать склонять прямо в трясущемся вагоне метро.
Я не хочу даже упоминать про свой текст, который я не трогаю уже настолько давно, что думать об этом попросту страшно.
Я забываю имена однокурсников.
Я забываю налить чай.
Я забываю сегодняшний день.
Я забываю первые полгода третьего курса.

Моё самоощущение прыгает с поразительной скоростью. От панических ночных рассуждений "нет, нет, мне надо что-то выдумать или на этой встрече я просто буду закрывать руками лицо", до взгляда на себя в зеркало туалета на филфаке после третьей выматывающей пары, и мысли "даже после бессонной ночи и кое-каких сборов я смогу поднять бровь и подчинить своей харизме кого угодно".
Я отменяю встречи, назначаю встречи, отменяю встречи, переназначаю встречи, снова отменяю встречи, назначаю встречи, и только базовые правила этикета, которые ещё как-то реагируют на сильнейшие раздражители в спинном мозге, заставляют меня в итоге взять себя в руки и сказать "Нет, больше нельзя". Приходится ехать.
Теперь перед встречами с людьми я чувствую не просто страх, не просто волнение, я чувствую животный ужас, который заставляет меня садиться и глубоко выдыхать через рот.
Раньше мне не нужно было время, чтобы заковать себя в железные тиски воли и "надо просто это пережить, соберись и сделай лицо". Теперь это всё усложняется и усложняется.
Раньше мне казалось, что свободные и ненавязчивые отношения с людьми — это как раз то, что подойдёт мне идеально.
Теперь мне страшно, потому что я понимаю: во мне людей не привлечёт ничего. Я не красивый человек, у меня нет приятного тела, умения владеть лицом. Каждый раз, когда я разговариваю с человеком, то внутри себя проговариваю "не улыбайся, не улыбайся, ты же знаешь, какие у тебя щёки, какое у тебя лицо".
Моё спокойно-царственное выражение, расслабленная жестикуляция, попытки вовлекать людей в разговоры или отвлекать их якобы непринуждёнными историями для меня выглядят как истеричные, конвульсивные попытки невротика сложить из осколков своей личности хоть какое-то подобие коммуникации.
Я знаю, что людей во мне может привлекать что угодно, но только не внешнее.
Я знаю, что отношусь к той категории, которая берёт другим.
Харизмой. Умом. Знаниями.
Я не удивлюсь, если человека потянет ко мне из-за того, что я могу рассказать много интересных историй или чему-нибудь научить. Из-за того, что у меня есть немало любопытного опыта, который я умею красиво подать. Я не удивлюсь, если человек привяжется или влюбится в меня из-за моего "светского" поведения, которому меня, слава богу, научили так, что оно будет отлетать от зубов просто рефлекторно.
Я знаю, что это единственные мои относительно сильные стороны.
Ничего из этого по-хорошему не принадлежит мне. Это то, что мне в силу привилегий или способностей позволено было взять и впитать.
Ничего моего, поистине моего, того, что было было со мной с самого начала, что составляет меня без надстроек — ничего из этого не может привлечь других людей.
В свободных взаимоотношениях я не могу показать человеку ни одной из моих сильных сторон без того, чтобы не приближаться друг к другу, не входить в близкое знакомство, а нам ведь это не нужно. Но без этого мне страшно, я не защищён, у меня как будто ничего нету. Это совершенный минус, полное подчинение, отдача, где я товар, который ничего не стоит.
Разве может это кого-то привлекать?
.
И даже последние мои бастионы — ум, подача себя, юмор — всё постепенно атрофируется, а этого я боюсь невероятно сильно.
Что тогда от меня останется?

Снова начинается бессонница. Неважно, спал ли я двенадцать или три часа, я всё равно не усну раньше трёх.
Я не хочу ни к кому привязываться.
Я уже не знаю, какой суррогат должен помочь.
Меньше всего я хочу возврата всех подростковых комплексов, где я пытаюсь съёжиться, уменьшиться, перестать быть такой огромной тварью.
Я как будто два человека сразу: деятель и тот, кто смотрит с самых неприятных ракурсов и холодно комментирует: "Уродство, уродство. Боже, какое уродство".
Все ноги в неизвестного происхождения синяках.
Смотреть на себя при ярком дневном свете просто невозможно.
Мне даже не стыдно перед прекрасными преподавателями, чьи лекции я пропускаю. У меня просто нет силы на стыд.

Я знаю, что жизнь даёт мне массу прекрасных возможностей.
Возможностей, которых нету у огромного количества людей, находящихся рядом со мной.
Поэтому я не стараюсь не жаловаться даже про себя.
Просто если мне снова хочется сдохнуть, я думаю:
"Ну, это же я плохой. Я урод и мразь, не умеющая ценить того, что ему дают. Я заслуживаю того, чтобы у меня отобрали всё, что я незаслуженно получил. И сдохнуть я хочу без сцен, без претензий к миру, без грусти. Просто тихонечко исчезнуть. Перестать существовать".

21:39 

Суббота, когда я живо и бодро поехал на разминку с командой, слёту договорился о странной встрече и экспромтом купил девушке, с которой виделся, цветы (ярко-оранжевая гербера, похожая на маленькое детализированное солнце с картины) сменилась на воскресенье.
Я забыл, как именно сегодня встал в половину одиннадцатого, принял душ и сделал себе завтрак, потому что потом я снова лёг на заправленную постель и практически ни разу не пошевелился до пяти вечера. Встречу отменил.
В анабиозе я собирался на японский. Когда в любой другой день я бы уже давно готовился к выходу, я ещё сидел неодетый на столе и бездумно смотрел на пол.
Опоздал, но почему-то сил и собранности не было даже на стыд.
В маленькой квартире сенсея, с уютным желтоватым светом лампы, прекрасным чаем, весёлым лысым котом и собакой, которая так и хотела, чтобы кто-то её погладил, я сумел не облажаться до конца и вполне неплохо работал всё занятие.
Однако, после этого, уходя домой, на улице я потерял координацию и упал на асфальт.
Конечно же, в России никто не помогает никому (рядом у здания театра курили люди, но, просто но), поэтому я кое-как отряхнул куртку и поехал домой, пребывая в очень рассеянном состоянии. Руки покалывает.
Не знаю, как пережить завтра четыре пары без того, чтобы не потерять сознание на каждой из них по очереди.

02:35 

Лежал в ванне с хвойной солью. Ощущения необычные. Непривычно. Но здорово.
Мама шутит, говоря, что у нас с ней не совпадают световые дни. На самом деле не так уж и шутит: пока она спит, я работаю, и наоборот.
Я встаю поздно утром, лениво читаю хорошую японскую прозу, лениво готовлю себе овощи, вывожу собаку, лениво выбираюсь куда-нибудь: к родственникам, в гости к друзьям. Возвращаюсь со светских сношений поздно вечером. Тогда же приходит и мама.
Мы наспех съедаем какую-нибудь дрянь: магазинную сырную пиццу, пирожки или салат, каждый — в своих мыслях. Мама обдумывает сегодняшние дела, а я — предстоящие. Она со зверями уходит спать, а я с десяти-одиннадцати до трёх-четырёх занимаюсь своими делами. Читать научную или художественную литературу к университету почти не могу: сил нет. Ничего учебного просто не идёт, разве только с иероглифами нормально.
Зато текст пишется как бешеный: строчу по тысяче-две слов за ночь. Меня очень радует такая продуктивность: она и опустошающая и наполняющая одновременно. Вот и сейчас Н. вычитывает вчерашнюю часть, а я почти что заканчиваю свежую.
В наушниках что-то хорошее: неизвестный язык плавно и медленно, очень тихо звучит под крики птиц, скрип веток и лёгкую-лёгкую музыку.
Очень хочется пересмотреть что-нибудь Миядзаки-сана.
Какая-то напряжённость, страх, волнение не оставляет: всё кажется, что надо тут же читать всю литературу, писать курсовую вот прямо сейчас, а то — старая песня — выгонят, отчислят... Но что-то говорит мне, что я всё сделаю нормально, как и всегда.
Не хочется сладкого. Дома почему-то никогда не хочется сладкого. От этого хорошо.
Не так часто как обычно, но всё-таки играю на фортепиано.
Жду скорых дней одиночества, чтобы позвать В. на хороший фильм и просто продолжать в том же духе.

00:43 

Два обстоятельства, обстоятельства следующие.
Во-первых, мы сдали сессию, и даже несмотря на то, что с каждым разом физически это даётся всё хуже и хуже, мы выжили и даже рады.
Во-вторых, один из tovaristchey в своём дневничке пишет не столько о плохом, как это делаю я, когда мне некуда вылить, а о хорошем и приятном. Я решил, что вполне можно взять пример хотя бы разок и написать по крайней мере нейтральное, пусть я и Страдающий (как Средневековье).

Всё на самом деле очень нестабильно, но какие-то мысли и состояния начинают проясняться. Например, я всё отчётливее понимаю, насколько правильным был тот разговор в Скалице в четыре часа утра. "После травмы в отношениях ни в коем случае нельзя заводить новые. Они не будут здоровыми, травматик не готов к отношениям, необходимо выжидать и выздоравливать". Тогда мне казалось, что это ни в коем случае не обо мне, но на самом деле — стопроцентно обо мне. Пусть я и подавил инстинктивный летний рефлекс тут же броситься в омут с головой, но всё равно жил в ожидании волшебного исцеления от появления кого-либо там в моей жизни. Странные лихие эпизоды, в которые я в последнее время так часто бросаюсь, вместе с последующим отчаянным желанием закрепить эмоциональную связь только подтверждают то, насколько же это мне сейчас не надо.

В принципе как человек чисто интровертного склада от любого контакта с людьми я только теряю. Не в том смысле, что я терпеть не могу людей, конечно, а в плане энергетического баланса. Всегда отдаю, а не забираю. Это, безусловно, необходимо и полезно, чем-то похоже на кровопускание. Чем серьёзнее контакт — тем сильнее опустошение. Собственно, я ясно понимаю, во-первых, что не нужно (да и на это попросту не осталось нервов) теперь пытаться изо всех сил убедиться, что никто никого не бросает, что всё хорошо и стабильно и даже лучше, чем стабильно, не нужно переоценивать важность людей из-за раздувания событий. По этой дорожке паровозик ездил все годы, в какой-то момент нужно перестать. Тем более, что всё на самом деле хорошо, потому что все в одинаковой ситуации и все всех понимают. Безусловно, мой верный спутник Чувство Вины стабильно остаётся при мне, но логика и здравый смысл помогают делать его импульсы не такими ощутимыми. Вообще всё было довольно сумбурно, весело и беспамятно. Конечно, элементы гротеска (плохо выученные билеты ещё отзываются истошным воем где-то в черепной коробке) присутствовали, как например переход от крайнего веселья к крайнему унынию.

Удивительно, что я с каких-то пор совершенно потерял возможность спать вне дома.
В Минске я не мог оставаться в собственном доме, трясущимися пальцами выстучал "спасибо, пожалуйста, я не буду мешать". Я приезжаю в прекрасно знакомую мне квартиру с круглой красной лампой, похожей на японское рисовое солнце, мне дают домашнюю майку, потому что я пару часов как с самолёта и не успел ничего взять, поят чаем, и, пока я слушаю разные истории от человека, который способен понять меня с полувзгляда, то понимаю, что глаза слипаются и внутри головы начинает чернеть. Я засыпаю у одного из самых близких людей, но при этом вскакиваю через три часа, почти что физически ощущая мешки под глазами. Я приезжаю домой и после трёх-четырёх бессонных ночей подряд нахожу в себе силы ездить смотреть автомобиль, подшучивать над семьёй, ходить по делам, пока фактически не падаю от усталости в обморок.
В Питере во время нервовынимающей сессии, когда способности спать в принципе сходят на нет, я приезжаю в Петергоф. После пьянки, когда мы заливали в себя что-то вроде подслащённого технического спирта, после бессонной ночи, проведённой в крайне унылом состоянии в компоте из непонимания, нетрезвой грусти и, конечно же, чувства вины, под утро всё как будто наладилось. Все проснулись, все вернулись, все посмотрели друг на друга смущёнными, непонимающими, но одинаковыми взглядами и решили спать. Я завернулся в тёплое одеяло, послушал от Н. о своей аморальности и посмотрел на его сверкающий белый плащ, что только придало мне стимула остаться и уснуть. Неведомая сила снова подняла меня через два часа и пнула так, что я не выправился, пока не примостился на своей коечке.
Точно так же нивелировались и все физические ощущения: потом пришла головная боль, потом пришла резь в животе, потом пришла боль от свёрнутой шеи (ну, зато какие воспоминания).
Единственный человек, с кем у меня получается спать больше трёх часов и не дёргаться от каждого движения — это Влад. В принципе, с Владом можно не объяснять ненужное, не говорить лишних слов, оставаться одному, будучи вместе. Усечённая стая всё-таки работает как стая, организм, потерявший деталь, всё равно продолжает работать. Влад рассказывал что-то про телепортацию и движение атомов через металлические пластинки, разрешал мне сколько угодно играть на фортепиано и оставлял на огромной круглой кровати. С тех самых пор, с тех самых лет (а прошло уже сколько? Шесть, пять лет?) Влад — единственный человек, чей личный запах я, аромафил, отчётливо чувствую и нахожу безусловно приятным. Единственный.

Всё равно пишу-пишу, а ощущение такое, что ни слова главного, нужного, важного и не проходит через эти тонны моего словесного мусора. Не разочаруйтесь во мне, пожалуйста. Я лучше.

На волне успокоения от сдачи сессии и всякого другого я сел на коника социальности, поэтому везу в Минск подарки и знаю, что увижу тех, с кем можно снять всю броню, положить её, грязную, на пол, выдохнуть и больше ничего не говорить. Потому что здесь это уже слишком тяжело. Я всё равно не исполняю планов по самосохранению, и опять сердце отдаёт в руку тупой болью. К чёрту это всё. Всё равно скатился в страдашки, ну, а что от меня хотеть. Нет, я нисколько не лучше.

 

19:05 

Откровенно говоря, начало сессии — крайне говняцкое.
Я не чувствую никаких сил на подготовку даже к такому любимому предмету как зарубежка. Бодлер, Верлен, Золя, Метерлинк и прочие любимые имена остаются только именами, датами и мелкими записями на четверти бумажки.
Какие-то непрошеные новые знакомства рассеивают внимание, как и странные расслабленные мысли.
На первом курсе мысль "отчислят" была не такой пугающей, на третьем становится страшно думать о том, что два с половиной года могут быть смыты в унитаз, спущены в ничто.
Готовлюсь без интереса, без сил. Скажи мне кто в моём 11 классе, что мне нужно держать экзамен, разговаривая о Уайльде, Ибсене и Малларме, я бы скакал от счастья и читал взахлёб всю возможную литературу.
Даже обычная паника и волны страха по утрам уже уменьшаются, их почти нету, потому что нет сил.
А в основном ресурсы просто выжаты. Ел первый раз за день в шесть вечера, вышел в магазин так, чтобы уже желательно никогда не выходить.
Хочется только лечь и исчезнуть.

01:48 

Я не чувствую возможности писать слова.
Колоссальная усталость теперь не просто на моральном, но и на физическом уровне. Такая, которой я уже не могу пренебрегать. Хотя бы она осознана, а не так, как было два года тому назад, но от этого становится не легче.
Всё очень болит.
Очень болит горло. При каждом глотке. Уже четвёртый день я чувствую постоянную тошноту, иногда сильную, почти до рвоты, иногда слабую, но она никуда не проходит и держится уже четвёртый день без остановки. Очень болит спина, руки, таз, живот. Я не знаю, почему. Мне тяжело двигаться, садиться, подниматься.
Вообще ситуация складывается странно. На несколько лет пищевых расстройств накладывается полное отвращение к еде, это оксюморон, это создаёт сочетание противоположного и в итоге само собой заставляет меня размышлять об этом, хочу я того или не хочу.
Получается так: мне плохо, я, само собой, тянусь к еде, потому что не знаю другого способа, как сделать лучше. Но и еды не хочется настолько, что если бы не пищевые расстройства, я бы не жрал ничего целыми сутками. И я думаю о том, что еда уже несколько лет была единственным источником безопасности, положительных эмоций и так далее по списку в традиционных описаниях того, что такое булимия. Получается, что я осознаю. Наверное, и это уже плюс.
Заметил за собой такие вещи, которых не было, пока я держал себя под контролем, когда единственным способом вытравки эмоций был цикл еда-блевотина. Теперь я нормально ем и не блюю, но зато раскачиваюсь. Почти каждый день я замечаю, что в какой-то момент сидя начинаю раскачиваться влево-вправо или вперёд-назад, иногда это вызывает непонимающие взгляды. Или сильно мотать рукой или пальцами. Или петь вслух, допустим, на улице. Я действительно это не контролирую. Ну, замечаю, конечно, но контролирую ли?
Хочется опять добавить во всё это нотку обесценивания всего вышесказанного и нижесказанного, чтобы не дай бог кто не подумал, что я всерьёз принимаю своё плохое самочувствие и забываю о тех, кому в двадцать пять раз хуже. Но у меня нет сил даже на любимое обесценивание.
Бессонница ещё, я засыпаю часа в три-четыре, просыпаюсь часов в десять-одиннадцать (звучит недурно).
Я просыпаюсь часов в десять-одиннадцать для того, чтобы собраться за десять минут и убежать в университет. Не потому, что мне так уж надо в университет, можно и пропустить, а потому, что я не могу представить себе, как плохо мне будет в этой комнате целый день. Мне плохо каждые выходные, мне некуда идти, и когда я возвращаюсь, я просто гнию.
Кстати, который день думаю, что моё любимое, фонетически красивое английское слово -- это perish.
Я не помню, который раз завариваю этот чай: второй или третий?
Периодически меня колет такая мысль: у меня ничего нет, кроме моего интеллекта. Мне ничего не остаётся, кроме как стать хорошим писателем-фантастом. Хорошим лингвистом. Хорошим японистом. Хорошим преподавателем, если пойдёт так далеко. Хорошим научным работником, если я окажусь в состоянии жить и делать, что пока под сомнением.
Хотя, опять же, мысль, которую я повторил несколько раз за последние два дня: от мысли "прославиться на весь мир и умереть к тридцати", затем от "написать все задуманные книги и умереть", потом от "дописать третью и умереть" медленно остаётся только умереть. Я бы, честно, согласился. Я так думаю.
Утром я пожалею об этой записи и подумаю: да всё ж нормально, стыдно же, чего я ною. А вечером опять буду ныть.
Университет, наверное, единственное, что заставляет меня пока что чувствовать себя человеком. Выходить и создавать мысль деятельности. Хотя когда я умиляюсь (в хорошем смысле) университету, то где-то в голове всё равно остаётся мысль: а вот вылетишь, вылетишь, вылетишь, не удержишься, не привыкай, всё равно ты здесь нестабильно, ты из худших. Третий курс, в конце концов, наверное, хотя бы логика должна мне помочь перестать.
Я прямо чувствую, как становлюсь другим человеком, когда делаю пару карандашных штрихов и надеваю что-то уличное. Этого человека могут любить, он может шутить и делать вид, а то, что сидит за столом в огромной майке с больным горлом, достойно только сдохнуть так, чтобы никто не видел.
Наверное, пока что всё.

00:48 

тягучая болезненная резина в животе
японский на белом листе и в ушах
денва ва дочира дес ка?
ответим:
телефон на столе
но на него никто не звонит.

хрустящий болезненный слом в спине
и слепые толчки в диалогах с людьми
кого интересует кто-то кроме себя?
истории хороши, но своих не расскажешь
уж очень они грустны, и их не поймут
втородневные люди, славные люди.
а хуже, если поймут.

на подоконнике свечка, но духи её не увидят:
окно для неё слишком высоко.
запретная сладость в горле, и дважды заваренный чай
откинуться с ручкой во рту и почувствовать, тихо сказать:
"господи, а теперь неужели и сердце?"
рывками болит из сочувствия ко всему остальному.

кажется, можно проживать жизнь только так:
чужую, слизывая буквы с бумаг и экранов.
не жизнь, а даже жизни, примеряя их на себя,
как складывая в электронную корзину покупки,
на которые никогда не будет электронных денег.
учи ва доко дес ка?
ответим:
мы не знаем, где дом. вакаримасен. не понимаю.
и как это сказать, мы тоже пока что не знаем.
а даже если узнаем,
то, наверное, это не понадобится.
где дом?
не знаю.
не знаю.

23:04 

Некоторые люди очень хорошо понимают своё тело. Нет, даже не понимают своё тело, а просто живут, соотносясь с тем фактом, что тело у них есть. Оно дышит, чувствует, им можно по-разному воспринимать мир и реагировать на собственное восприятие. Такие люди очень красочно и живо описывают свою действительность. Что меня всегда поражало в таких людях, как в книгах, где автор или авторка воспринимает мир настолько живо и ясно, так и непосредственно в диалогах — количество значимых вещей. Вещей, условностей, ритуалов, объектов, которые непосредственно связаны с их телом, и на которые обращается внимание. Люди не просто живут в незнакомой биологической клетке, в неосознанной живой массе, которая что-то делает по их воле, а что-то не по их; они гармонично соотносят эту массу со своим я.
Наверное, я плохо объясняю это. Но это с трудом оформляется в голове и у меня лично, скорее понимается по наитию, по ярким примерам, когда я могу указать пальцем и сказать: "Вот, вот, это оно".
"За завтраком мне обязательно нужно съесть что-то тёплое, иначе я буду чувствовать себя плохо".
"От определённой косметики, одежды, обуви или украшений я чувствую себя не так, как всегда"
"Сегодня я хочу занимать меньше\больше места в пространстве".
"Мне хорошо".
"Я возбужден_а".
"Я устал_а".

И ничего, совершенно ничего из этого я не чувствую, не понимаю. Как человек, никогда не видевший жирафа, читает его описание и пытается представить это в голове. Или как человек, не бывший в невесомости, делает попытки это представить, а его опыт начинался и заканчивался секундным ощущением подъёма в самолёте.
С другой стороны, чего хотеть от человека, способного получить ожог и не заметить? Моё тело не чувствует полутонов больше. Когда летом терапевтка рассказывала мне как маленькому про то, что эмоции — ну они же тоже живут в теле, у них есть домик в разных местах и областях организма, я ничего не понимал, мне было нестабильно, это стало открытием.
Все мои попытки жить, как эти люди, которые чувствуют себя, начинаются и заканчиваются фарсом, игрой на отсутствие зрителей. Я пытаюсь делать вид, что что-то ощущаю, пытаюсь заставить себя поверить, вроде бы, ну, наверное — и нет, ничего.
Это тело ничего не чувствует, кроме физической боли, причём достаточно резкой, чтобы ей уже нельзя было пренебречь. Резкая боль в спине при каждой попытке согнуться, боль в коленях при попытке приседать и вставать, боль в порезанном пальце (как порезался? где порезался? не помню). Остальные чувства, самые базовые, самые животные — голод, сонливость, возбуждение — захлёстывают рывками, ситуативно, сильно, И то не всегда: иногда тело как будто видит камень, пустоту, лёд внутри и делает все нужные функции, выполняет все действия без моего ведома. Мы с человеком вот-вот переспим, а в эмоциях у меня ничто? Ну, ничего. Тело само возбудится, само сделает всё, что надо, а ты продолжай дальше не чувствовать, живи в своей белой комнате с мягкими стенами. Биологическая масса вокруг меня, даже она оказывается умнее, и я не знаю, кто больше устал от этого соседства: я или она.

Я избегаю всех случайных зеркал, это кажется невозможным. Мельком брошенное "сфотографируемся?" кидает меня едва ли не в холодный пот. Люди, посмеивающиеся над моим согласием или даже редким предложением сделать фото, не понимают, через какие моральные горы я переступаю каждый раз, и как этот смех заставляет меня хотеть забиться назад, в пустоту.

Иногда, когда я расслабляюсь и думаю, что может быть по-другому, может быть не ситуативно, может быть не ошибочно, может быть легче, я сразу же вспоминаю: но кто же тебя полюбит? Это же смешно, подумай, это же смешно. Посмотри на людей и на себя, на себя — и на людей. Я не знаю, чем объяснять любовь некоторых людей ко мне. Фетишизмом? Тяготением к уродствам? Ошибкой? Постоянным недосмотром? Как это понять?

Интересно, пойму ли я когда-нибудь, что такое "я хочу", "мне так хорошо", "я устал" так, как понимают остальные. Постоянно, ненавязчиво, в полутонах, а не резко и грубо, как кидают подачку уличной собаке.

02:16 

А куда ещё писать?

Последний день в Словакии ознаменовался спором о политике.
И отец и я разгорячились и уже не сдерживали ни тон, ни громкость голоса, ни уровень спокойствия и корректности. В какой-то степени это было ссорой.
Но на маленькой станции в Бжецлаве это уже не было главным, не было даже значащим. Я знал, что потом буду вспоминать этот эпизод, потому что ну такой уж я человек, однако помимо этого останется огромная масса всего другого. Тринадцатичасовые поездки в машине с серьёзными и несерьёзными разговорами, объедание вредными и вкусными острыми чипсами, чешскими маковыми булками и PB&J, совместные ленивые дни целиком в просмотре Parks and Rec, где мы с отцом будем смеяться с одних и тех же шуток, поход в магазин на азиатскую неделю (чтобы приготовить огромную сковороду овощей с тофу, кокосовым молоком и кисло-сладким соусом), одновременное чтение Стругацких и Зощенко, зоопарк и мои скудные попытки бормотать на чешском.

Этот человек уже не узнает ничего этого. В некоторой степени это напоминает мне постоянные исчезновения Н. "Что нового?" Хм, тебя не было месяц, давай-ка посмотрим, что нового. Когда именно ты перестал появляться? Чтобы я понял, с какого момента рассказывать. Или нет, не надо, слишком много нового. Ничего особенного, всё хорошо. Как ты?

Даже тот самый крошечный, ничтожный, микроскопический шанс для диалога и его начало, и ответ этого человека -- всё это чувствовалось так, как будто меня подцепили спасательным кругом и достали из-под тяжёлой воды. Я всё ещё не могу найти лучшего сравнения чувству, как будто солнце бьёт в глаза, и ветер обдувает кожу, и прохладный воздух наполняет лёгкие.

В тот же самый час я начал плакать так, как не плакал уже несколько лет, и это не преувеличение. В тот же самый час из носа на стол начала капать кровь, и живот свело как будто железной колючей проволокой. Это не проходит до сих пор. Я не могу ходить дольше двадцати минут и не почувствовать этой боли.

Ты думаешь, я вдаюсь в абстракции и преувеличиваю? К сожалению, ничего не преувеличиваю. Я занимаюсь протоколированием фактов. Если бы у меня были силы красоваться и преувеличивать, моё поведение и то было бы здоровее, чем сейчас, когда я говорю себе: "Ты не имеешь права на эти чувства и на эту грусть".

Я не имею права на эти чувства и на эту грусть. Мне надо заткнуться, позволить телу болеть и кровоточить. Я привилегированный человек, который не имеет права на эти чувства и на эту грусть. Мне нельзя, мне попросту нельзя. Грустить от этого сейчас значит плевать в лица людям, которым плохо по-настоящему. Что я такое, чтобы сравнивать свои бедки с их бедами?

Я иду в гости, я иду в посольство, я иду в магазин и везде я вымещаю, вымещаю, вымещаю. В людях, в сексе, в пище, в вине, в разговорах, в сарказме к полузнакомым людям. Здоровое ли это поведение? Это попросту использование других либо без их ведома, либо работа как по договору: тебе это нужно, мне это нужно, мы оба не против, так почему бы и нет? Давайте выражать эмоции именно так.

Дважды мы с мамой сходили в магазин, и всё это время она смотрела в свой телефон, решая собственные проблемы. "Здорово вышли погулять",один раз заметил я, понимая, что и ей непросто, и я не имею права на это эгоистичное замечание. В магазине нет ничего подходящего мне, как будто такую форму жизни вычеркнули и оставили несколько более-менее подходящих экземпляров даже не на экстренный случай, а в качестве исключения, которое подтверждает отсутствие. Наблюдение за матерями в магазине и короткое размышление на эту тему приводит к странным выводам. Это кажется... противоестественным. Отношения матери и ребёнка выглядят для меня противоестественно. Нереально. Нелогично. Неправильно. Выбираю зелёный чай, и идём на кассу.

В кино эпизоды злости, криков до хрипа, ломки вещей и желания вцепиться зубами и терзать, терзать, терзать -- это сменяется слабостью до отупения, до желания лежать и тихо дышать, чувствуя боль в сорванном горле. Я постоянно чувствую эту вторую стадию без прохождения первой. Это похоже на старую машину, которая никак, ну никак не может и уже не сможет завестись.

Казалось бы, всё это действительно выглядит как рисовка и преувеличение. Наверное, так и есть. Если у меня есть силы писать в дневник (единственный оставшийся у меня способ адекватно выражать эмоции -- через текст, через фортепиано, через рисунок, -- через пальцы) -- какие же тут страдания? Абстракция, рисовка, преувеличение. Думаю, так оно и есть. Я всё-таки не имею права на эти чувства и на эту грусть. Пора смыть очередные следы крови и достать антисептик.

04:13 

Что же я делаю с этими людьми и с собой.

14:05 

Первая ночь без жары, без того, чтобы просыпаться два или три раза, вставать и дышать прохладным неподвижным воздухом в окне.
Люди уходят. Я больше не умею разговаривать даже с теми, кто мог понять суть мысли через идиотские конструкции вводных предложений и второстепенных членов. Что уж говорить о тех, кого я знаю несколько дней и безуспешно пытаюсь мимикрировать под их язык, их самоощущение, их восприятие? Всё для того, чтобы почувствовать себя связанным с людьми, не оторванным, не сидящим в стеклянной звуконепроницаемой клетке. Раньше из этой клетки меня вытаскивали; теперь, когда я выхожу из неё сам и прошу помощи у близких людей, они заталкивают меня ещё глубже внутрь.
Ну, это враньё и самолюбование. Я не прощу помощи, я просто пытаюсь строить обыкновенные диалоги. Не получается. Меня бьют молчанием. Два человека — само собой, мы же совсем чужие, третий — странно, но в общем безразлично, четвёртый — непохоже, плохо, унижает, кусает.
В том числе кусает и за самолюбие.
Каково это, наконец почувствовать, что ты стабильно кому-то важен, а потом видеть, что и здесь за громкими словами было враньё, людям просто хочется красиво говорить, но только до тех пор, пока они от тебя не устали. Потом они замолкают и забывают обо всех словах и обещаниях.
Я прошу "Давай поговорим". Я спрашиваю: "Как Вы?" Я молча кидаю фотографии южных домов с зелёными ставнями-глазами и облезшей штукатуркой. Я никогда не умел кидать собеседнику на стол своё тяжёлое и неудобное, несвоевременное "мне плохо", я осторожничаю, как будто я всегда на одной из этих тошнотворных светских встреч, где в случае удачи ты возьмёшь хорошего человека за локоть и вы уйдёте подальше от шумной толпы и света, на прохладный балкон, чтобы там поговорить.
Но никто больше не хочет уходить со мной. Люди не отказывают, они молчат и смотрят так, будто на месте меня ничего нет.
Вам плохо. Но разве мне хорошо?
Как будто это кому-то интересно.
Один человек, не бросавшийся словами и всегда провожавший, и того я решил избавить от себя, а точнее, себя от него, потому что это слишком прекрасная и недостижимая иллюзия.

02:38 

Как загуляли со вчерашнего, так до сих пор пою песни.

22:36 

Она разговаривает сама с собой и что-то неприятно вытанцовывает в уголке у шкафа.
Ну как неприятно? Обычно. Неприятно для меня.
Наверное, любое присутствие рядом со мной чего-то более активного чем мебель — автоматически неприятно.
За четыре дня дома я отвык от постоянного чужого присутствия. А что было бы, останься я ещё? (три раза планшет писал "Останься" именно так, с большой буквы, а я стирал, хотя очень живописно: это именно то, что я хочу сказать каждый раз, каждый раз, каждый раз, но я только маленькое и глупое существо с кучей мысленного сора, какое право я имею, ведь взрослые дела и взрослые серьёзные проблемы и цели и методы, точно как в научной работе, только безумно интересной и с закрытым доступом, туда нельзя глупому середняку-студенту) —
Я мог остаться, но слишком поздно понял.
Дома общество состояло из тщательно выверенных людей. Мама спрашивала, может ли до меня дотронуться и покупала целые горы вкусной сырой зелени.
Случилось нечто, что случилось бы, думаю, рано или поздно, но я не был готов, а оказалось к чёрту готовность, к чёрту вас всех, и фильмы, и жару за окном.
Только мысли никогда не уходят к чёрту. И тогда не ушли.
Но я вырефлексировал (как в считалке) и понял, что это было хорошо и, вероятно, правильно? Сейчас я вижу молчание. Наверное, никто не понял, что же это было.
Где устои? Где принципы? Где понятные ориентиры и названия?
Всё мешается.
Но теперь я не знаю, когда ты снова уйдёшь — что? Раньше можно было уходить лишь глубже в себя. Теперь, после некоторых ярких случаев, я понимаю, что можно уйти из себя в Содом, в забвение, в безумие — но только из себя. Вон из вырытой за многие годы норы.
Может, при смене маршрута я смогу убежать так, чтобы ты не нашёл? Раз уж ты всегда, всегда, всегда уходишь и иногда встречаешь меня там же, где и кинул.
Патетично, всё не так.

00:25 

Господи, каким же дебилом становится человек, когда любит.
Не люби я <...> - не тряслись бы руки при написании идитотского опуса-поздравления.
Миры описывать удаётся. Погружать читателей внутрь - одним предложением, раз, и он внутри.
А тут...

00:48 

Ты приносишь мне в жизнь понимание, доверие, знание друг друга, стимул к творчеству.
Ты приносишь мне в жизнь интересные материалы, эмоции, рассказы.
Ты приносишь мне в жизнь новые чувства, интерес и новизну.
Но только ты приносишь мне в жизнь... я не знаю... её цвет?

03:42 

Представьте себе аккуратного взрослого человека, который в состоянии взять в руки и не разбить, скажем, хрупкий стеклянный бокал.
Теперь представьте себе жирного четырёхлетнего ребёнка с руками-сосисками, который мало того, что разобьёт бокал, так ещё и осколками себе руки изранит и будет выть.
Так вот: я - это жирный ребёнок.
Бокал - это чувства и ощущения других людей.
Ну не могу я. Это слишком хрупкое и непонятное для меня.
Мне уже привычно жить как робот. В одиночестве. Без чувств.
-
Каждый раз, задумываясь над сравнением и понимая, насколько оно подходящее, я вспоминаю о фрактальности и повторяемости мира. Это здорово, красиво и логично.

00:38 

Интересно: а если я оборву все контакты, то смогу поверить, будто мне безразлично? Убедить себя в том, что все забыто, не нужно, прошло?
Вроде бы проходит пара недель, и кажется, что так и происходит. Что отпускает. Что забывается.
Один короткий диалог - и всё тут же вспыхивает снова.
Не помог перерыв в полгода, значит, недельные точно не помогут.
Мне почему-то кажется, что не помогут ни двенадцать месяцев, ни...
Нет, слишком надуто выходит.
Но всё равно: пока я сомневаюсь, что это возможно забыть и затоптать.

00:13 

В общем, всё - и толчок для этой записи, и идея возродить дневник - всё началось с очередной галлюцинации запаха.
Мне не доводилось слышать о том, чтобы их испытывал ещё кто-то, кроме меня, но если есть визуальные, аудиальные и тактильные галлюцинации - то почему бы не быть ароматическим?
В последнее время они появляются слишком часто.
Вчера это был тот парфюм.
Тот, от которого тепло даже в январе, которым пахнет половина пробников, который держится на страницах моей записной книги. Который равносилен безопасности, объятию по-настоящему приятному, возможности положиться и доверять.
Я шёл. Пересекал комнату. От стола к окну. И на середине возник этот запах.
Я стоял у батареи и пытался не то уловить его снова, не то задержать дыхание и забыть.
Потом он снова возникал. Возникал на моей кофте, на мыле, на краешке пледа.
И всё только затем, чтобы напомнить мне, как я просрал что-то чудесное, что появлялось у меня в жизни.
Не вернуть уже. Ни позапрошлой осени, ни зимы. Вряд ли уже хоть что-то возможно вернуть.
Нужно было не соглашаться, не вспоминать, не разговаривать и просто поставить крест.
Заставить себя поверить, что это пройденный этап, зачёркнутая страница.
Не ездить, не встречаться, не писать, не думать, не навязываться.
Но нет - всё сложилось так, как сложилось, и в итоге то, что следовало забыть, опять вернулось ко мне.
Может, нет никакой судьбы, и всё в мире - это действительно не логика, а череда нелепых случайностей? И так случилось не потому, что должно было, а потому что просто случилось? И тогда вся вина ложится на мои плечи?
Прости меня, пожалуйста, за то, что я недостаточно хороший для тебя человек. Что не оправдал ожиданий. Не соответствовал желаемому. Я бы очень хотел - но уже, видимо, поздно. Тебе уже, наверное, не надо. Наверное, я тебе уже в принципе не нужен.
Но просто... для одного человека я всегда есть. Всегда помогу, приеду, сделаю, вывернусь наизнанку и свернусь в ленту Мёбиуса, если это будет ему нужно. Тут нет слепой глупости, хотя иррациональность, конечно, присутствует.
Но обычно люди называют это другим словом.
Очень таким избитым словом.

02:41 

Я жду тебя уже очень долго.
Я ищу тебе везде, где только могу.
Я искал тебя в зеркалах, в магазинах, под кроватью, в поездах, в других городах, в других странах, в других людях.
Я боюсь, что если КОГДА увижу тебя - не сумею сказать ни слова и только буду стоять как идиот. Боюсь, что не смогу поддержать это "начальное общение": "Здравствуйте, неплохая погода, не так ли?" - "Всенепременно, сударь", - "Право слово!"
Я так устал, я так устал от этих отражений, которые наводняют всё вокруг, и к каждому я бегу, словно к откровению. И каждое рассыпается в пыль, стоит только попытаться протянуть руку.
Я помню, как сидел на окне в районе ВДНХ и смотрел на запыленный московский дворик, где среди других деревьев виднелся панельный дом. Я помню, как напряжённо я думал о том, что ты можешь сидеть в какой-то из его квартир на маленькой кухне, пить чай, читать что-нибудь - и не иметь никакого понятия...

Я совершаю какие-то немыслимые социальные похождения в этой новой, чуждой, отталкивающей меня среде. После трёх часов рядом с человеком мне хочется плеваться и я прямо чувствую эти физические порывы тошноты. Я прихожу и в душе хочу содрать с себя мочалкой кожу, чтобы не чувствовать этих людей рядом с собой больше никогда.

Раньше вокруг всё было переполнено знаками. Теперь я вижу их крайне редко. Что такое? Замутнился разум? Или информацию Вселенная начала выдавать в меньших количествах?

22:13 

Я вот тут подумал, что совсем забыл, каково трогать живых людей.
Я так много думаю о своей нецелесообразности, что стараюсь давать себя людям в крайне ограниченных количествах. Я не иду с ними рядом, сажусь на разные скамейки, не предлагаю встреч. Со стороны выглядит так, как будто я сноб и ублюдок, но я просто очень трепетно отношусь к чужому личному пространству и избавляю людей от себя.
Пару дней назад я как-то взялся за руку человека повыше локтя - и она была мягкая как масло.
Я абсолютно забыл, какова на ощупь чужая человеческая кожа.
Настолько я пытаюсь избавлять людей от себя.
Но выглядит так, будто я избавляю себя от людей.
Всё потому, что я очень умный и уверенный в себе парень.

Homo Doloris

главная